Интенсивные боевые действия одновременно на Ближнем Востоке, в Центральной и даже в Южной Азии – сегодняшние геополитические реалии.
Как война Израиля и США с Ираном и афганско-пакистанский конфликт могут отразиться на интересах Казахстана и его ближайших соседей и партнеров? Мы беседуем об этом с известным политологом, кандидатом философских наук Рустамом Бурнашевым.
— Рустам, мы все сегодня наблюдаем два конфликта. Очевидно, что в геополитическом и медийном плане конфликт вокруг Ирана более значим, чем происходящее между Пакистаном и Афганистаном. Но, если рассматривать проекцию всех этих событий на Центральную Азию, особенно на Казахстан, то не меняется ли эта приоритетность?
— Нет, иранский конфликт с любой точки зрения остается на первом месте для всех. Боевые действия между Афганистаном и Пакистаном, в принципе, могут оцениваться как конфликт приграничный. Чем он потенциально опасен для нашего региона? Ну, могут приостановиться или стать более рискованными инфраструктурные проекты, которые станы Центральной Азии связывают с южным направлением. А события вокруг Ирана, это то, что может изменить ситуацию очень серьезно в самых разных политических и даже экономических аспектах. И природа, а, значит, и масштаб конфликтов, разные. США и Израиль не скрывают целевую установку: смена политического режима в Иране, и, понятно, что этот режим, стремясь к выживанию, может принимать для этого самые радикальные меры.
— Здесь мы входим в совершенно гадательную сферу, поскольку не представляем состояние силовых ресурсов ни США, ни, тем более, Ирана, но, тем не менее, на твой взгляд, иранский конфликт может обернуться затяжной войной?
— Мы, действительно, не знаем этого, как и не представляем степень реальной консолидации иранского общества и власти. Когда-то, перед началом войны западных союзников против режима Саддама Хусейна в Ираке, было ожидание, что его сопротивление будет длительным…
— Да, было много прогнозов – сколько месяцев или, даже, лет, продержится Саддам. Ни один из них не сбылся, и это стало сенсацией.
— Именно, багдадский режим пал очень быстро, и потери союзников были невелики. Но, если в Иране внутренняя консолидация высокая, то конфликт может быть затяжным, вне зависимости от его формы – наземная или только воздушные атаки.
— Теперь об афганско-пакистанском конфликте. В чем ты видишь его причины? Исламабад обвинил талибов в проведении политики усиления влияния Индии, говорят и о проблеме Линии Дюранда*, то есть, нерешенности границы между Афганистаном и Пакистаном. И, самый интересный вопрос: когда талибы только появились, 30 лет назад, широко была распространена точка зрения, что движение было создано пакистанскими спецслужбами. Теперь талибы воюют с Пакистаном.
— Время идет, все меняется, в том числе и целевые установки Талибана. Тогда они были сориентированы на обеспечение безопасности транзитных маршрутов через Афганистан, а сейчас на формирование Афганистана именно как исламского государства. Поэтому очень выражена ориентация на независимость, на формирование самостоятельных идеологических, идентификационных атрибутов. И вот здесь и возникает проблема: есть представление о том, какие территории должны входить в состав Афганистана с точки зрения его истории, расселения народов, и афганская картина этого не совпадает с пакистанской. И здесь мы возвращаемся проблеме Линии Дюранда, которая, на мой взгляд, так и будет оставаться постоянной конфликтной точкой, я не вижу вариантов, чтобы в среднесрочной перспективе этот вопрос мог быть как-то решен. Эта тема «сакрализации территории» будет присутствовать постоянно, и, чтобы конфликт исчерпался, нужно, чтобы возникло убеждение, что Афганистан, как государство, состоялся, и какие-то дискуссии относительно территорий не будут наносить ущерба его политическим властям. Но это требует достаточно длительного времени. На примере стран постсоветской Центральной Азии мы видим, что территориальные вопросы вышли у нас из дискурса относительно недавно. Например, помнишь историю с территориальными вопросами наших стран с Китаем? Говорилось даже об «уступке территорий», хотя дело было в неопределенности границ и речь шла о их определении. Думаю, похожая история будет развиваться и в Афганистане в отношении границы с Пакистаном.
— Нынешний конфликт уже стал масштабным: талибы заявляют, что нанесли удар по ядерному объекту в Пакистане, тот ударил по Кабулу. Суммарное количество погибших на текущий момент, похоже, больше, чем в параллельном иранском конфликте. Не может ли война Исламабада и Кабула привести к потокам беженцев в Таджикистан и Узбекистан, а потом и в Казахстан?
— Я не вижу потенциала для разрастания его за пределы пограничного конфликта. Что касается ударов по важным объектам, то нужно еще оценить роль пропагандистской составляющей в таких сообщениях. Вспомним последний конфликт Индии и Пакистана, когда обе стороны заявляли о сбитых самолетах противника, но никакой доказательной базы не предоставлялось. В нынешнем конфликте ни у одной стороны нет установки на смену режима в соседней стране или на масштабный захват территорий. Талибы и не смогут это сделать, так как имеют дело с сильной профессиональной армией Пакистана, а Исламабад понимает, что, если занять какие-то афганские территории, на них начнется вновь партизанская война, в которой талибы очень сильны и с которой за много лет не смогли справиться даже СССР и США. Но, даже если пофантазировать, и представить, что конфликт разрастется, центральноазиатский вектор для беженцев не станет очень большим.
— Но почему? Раньше беженцы из Афганистана шли в тот же Пакистан или в Иран, сейчас в Иран не пойдешь по очевидным причинам, а Пакистан, как раз и есть противник. Куда беженцам двинуться, как не на север?
— Ни одна страна нашего региона не готова принимать беженцев. Возможно, исключением способен стать Таджикистан, но его потенциал в этом очень ограничен. И сложно прогнозировать позицию Туркменистана, у него не было в истории подобных прецедентов, но, пожалуй, и он не заинтересован в больших потоках беженцев.
— Если вспомнить последний большой конфликт в нашем регионе, таджикскую гражданскую войну начала 1990-х, то беженцы в Казахстане были. Не в огромном масштабе, но это было заметное явление.
— Тогда была совершенно другая ситуация – границы в регионе были открыты, даже вопросы гражданства решались, порой, очень своеобразно. Не было в помине никакой цифровизации, действовали советские паспорта. Для иллюстрации расскажу историю моего хорошего друга. В 1998 году он впервые ехал в Казахстан, сел в автобус в Ташкенте, и уснул. Разбудили его только на границе тогдашних Чимкентской и Джамбульской областей, где паспорта у пассажиров проверяли – гаишники! То есть, на границе Узбекистана и Казахстана контроль вообще не провели. Сейчас ситуация абсолютно другая.
— Если в конфликте с Пакистаном талибы проиграют, возможно, что их противники в Афганистане активизируются?
— Не думаю. Во-первых, есть усталость от войны. Во-вторых, движение Талибан приняло меры по усилению своей власти на местах внутри страны. И поражение талибов в войне с Пакистаном, если и будет, то будет локальным. Речь не про масштабный, тяжелый разгром.
— Давай ненадолго переместимся на «пространство» теорий заговоров: в большом и важном с позиций экономических, геополитических, логистических регионе одновременно обостряются два конфликта, афгано-пакистанский и то, что происходит вокруг Ирана. Образуется сплошное конфликтное пространство от Аравийского полуострова до Пакистана. А это почти «сердцевина» китайского гиперпроекта «Пояс и путь». Кто-то может увидеть в этом построение, направленное на подрыв китайских амбиций.
— Наверное, может. Я даже могу предположить, что она где-то и существует, но в один ряд эти два конфликта я бы выстраивать не стал, я уже говорил, что они очень разные по природе, истории, масштабу и влиянию. То, как развиваются события в Иране, будет влиять и на китайские проекты, но сказать, что война с Ираном запущена специально, чтобы «прижать» проекты Пекина, это версия с очень большими допущениями. Пока, как мне кажется, это вопрос американо-израильской связки, то есть, снятие проблем, связанных с Израилем, а не с Китаем.
— Помимо потенциальной проблемы беженцев, для Казахстана в этом контексте наиболее важен вопрос реализации транзитных проектов, связанных с Афганистаном и Пакистаном. Так, буквально на днях Казахстан напомнил о своем желании присоединиться к проекту газопровода ТАПИ. Нынешний конфликтный фон делает такие проекты менее реальными?
— Он делает их более рискованными. Но этот риск в проекты уже закладывался. О проблемах, связанных с Линией Дюранда известно было всем, как и о том, что локальные приграничные конфликты могут возникать. Но было и понимание, что выстраивание экономических связей будет снижать эту напряженность: если Афганистан и Пакистан будут участвовать в международных проектах, зависеть друг от друга, у них будет больше оснований закрывать глаза на идеализированные проблемы, как вопрос Линии Дюранда.
— И так, резюмируя: как афганско-пакистанский конфликт может отразиться на интересах Казахстана?
— Будет удлиняться переговорная составляющая по таким проектам, поскольку еще больше акцентируется проблемы их безопасности. Для Казахстана здесь, пожалуй, более актуален конфликт вокруг Ирана, так как чаще звучала идея казахстанского участия в создании транспортного коридора в западной части Афганистана с выходом на Иран. Другого, тем более, непосредственного, влияния на Казахстан, конфликт не окажет.
*Линия Дюранда – так принято обозначать границу двух государств, сформировавшуюся в результате англо-афганских войн в позапрошлом веке, тогда – между эмиратом Афганистан и Британской империей, непосредственно в виде ее индийской колонии, в состав которой входила и нынешняя территория Пакистана. Названа по имени английского дипломата Мортимера Дюранда. После обретения Пакистаном независимости линия стала межгосударственной границей его и Афганистана, однако она так и осталась не размеченной, что создает условия для приграничных споров.
